В "Кавказской пленнице" есть такой эпизод - Шурик, отдав героиню похитителям, бредет в сопровождении ослика по горным склонам. Грустный-грутстный. Очень душещипательно. Настолько душещипательно, что одна хорошая девочка даже расплакалась, на это глядя. Ой, говорила, такой он потерянный, такой одинокий. С осликом этим...
Желая девушку утешить, я пообещал ей написать о Шурике стихи. Не без порнографии. А я слово свое держу.
Кавказская вольница
(Русская версия)
Комсомолка уже упакована в спальный мешок.
Оранжевый кокон, из которого вряд ли появится бабочка.
Шурик расстроен, он переживает шок,
По лицу ползет бессмысленная улыбочка.
Ослик – последний друг, вдруг нежно к плечу приник.
Пытается как-то пристроиться, жмется к нему поближе.
Камера целомудренно упирается в горный пик.
Сами мол, догадаетесь, кто, как и кого оближет.
Движет любовь светила, читали мы у поэта.
Но любовь в наше время редкость, а люди злы.
И давно бы застыла в пространствах пустых планета,
Если бы хоть иногда не терлись об ось ослы.
(Немецкая версия)
Ослик в синем комбинезоне нажимает кнопку звонка.
- Добрый день, уважаемый, вы сантехника вызывали?
Шурик глядит на животное подслеповато и чуть свысока.
Где он видел его? Джибути? Пхеньян? Цхинвали?
Что-то такое в голове про руины
Церкви пятнадцатого столетия,
Бедная птичка, пьяные образины,
Тосты, похожие на проклятия….
- Проходите, простите, у меня, знаете ли, гости.
Как раз заглянули принять душ, но
Что-то с трубой, - и потом не без лихости:
Вы раздевайтесь – здесь очень душно.
Ослик в меру накачан, покрыт наколками,
Хвост его перевязан кожаной ленточкой,
Он осматривается. Подозрительно пахнет елками,
Или палками. Хозяин выглядит лапочкой.
В комнате небогато – из мебели только диван да стол.
На потолке дешевая лампа как непропеченный блин.
Ослик уже причандалы свои достал.
Вот они – ключ на четырнадцать, вантуз и вазелин.
Из ванной выходят Бвалый, Трус и Балбес,
Комсомолка, спортсменка, красавица, Стенька Разин.
Имеющий далее место на столе и диване процесс
Увлекателен для участников, но в описании несколько однообразен.
Тела совершают дела, и к чему слова.
Нервы – ну пусть будут нервы – натянуты, как тетива.
Из сплетения туловищ высунувшаяся голова
Невпопад произносит – Das ist fantastish!!! Ja!!! Или даже просто – Иа!
Желая девушку утешить, я пообещал ей написать о Шурике стихи. Не без порнографии. А я слово свое держу.
Кавказская вольница
(Русская версия)
Комсомолка уже упакована в спальный мешок.
Оранжевый кокон, из которого вряд ли появится бабочка.
Шурик расстроен, он переживает шок,
По лицу ползет бессмысленная улыбочка.
Ослик – последний друг, вдруг нежно к плечу приник.
Пытается как-то пристроиться, жмется к нему поближе.
Камера целомудренно упирается в горный пик.
Сами мол, догадаетесь, кто, как и кого оближет.
Движет любовь светила, читали мы у поэта.
Но любовь в наше время редкость, а люди злы.
И давно бы застыла в пространствах пустых планета,
Если бы хоть иногда не терлись об ось ослы.
(Немецкая версия)
Ослик в синем комбинезоне нажимает кнопку звонка.
- Добрый день, уважаемый, вы сантехника вызывали?
Шурик глядит на животное подслеповато и чуть свысока.
Где он видел его? Джибути? Пхеньян? Цхинвали?
Что-то такое в голове про руины
Церкви пятнадцатого столетия,
Бедная птичка, пьяные образины,
Тосты, похожие на проклятия….
- Проходите, простите, у меня, знаете ли, гости.
Как раз заглянули принять душ, но
Что-то с трубой, - и потом не без лихости:
Вы раздевайтесь – здесь очень душно.
Ослик в меру накачан, покрыт наколками,
Хвост его перевязан кожаной ленточкой,
Он осматривается. Подозрительно пахнет елками,
Или палками. Хозяин выглядит лапочкой.
В комнате небогато – из мебели только диван да стол.
На потолке дешевая лампа как непропеченный блин.
Ослик уже причандалы свои достал.
Вот они – ключ на четырнадцать, вантуз и вазелин.
Из ванной выходят Бвалый, Трус и Балбес,
Комсомолка, спортсменка, красавица, Стенька Разин.
Имеющий далее место на столе и диване процесс
Увлекателен для участников, но в описании несколько однообразен.
Тела совершают дела, и к чему слова.
Нервы – ну пусть будут нервы – натянуты, как тетива.
Из сплетения туловищ высунувшаяся голова
Невпопад произносит – Das ist fantastish!!! Ja!!! Или даже просто – Иа!
подает знаки.
"Сгущеное молоко. Пиздец вам", - неожиданно сказал телевизор.
Завороженно ждал следующего рекламного блока. Оказалось - "из детства".
Все равно страшно.
"Сгущеное молоко. Пиздец вам", - неожиданно сказал телевизор.
Завороженно ждал следующего рекламного блока. Оказалось - "из детства".
Все равно страшно.
Походили мы по елкам в Зеленограде.( Read more... )
Покупали на новый год Карнавальные костюмы. Хочу поделится. Качество отличное! ( Read more... )
Я сердечно поздравляю
С Рождеством всех вас!
Счастья искренне желаю
В этот светлый час!
Пусть Вас озарит сиянье
С звездной высоты
И исполнятся желанья,
Планы и мечты.
Пусть нежданная удача
Взбудоражит кровь.
И конечно, много значат
Дружба и любовь!
С Рождеством всех вас!
Счастья искренне желаю
В этот светлый час!
Пусть Вас озарит сиянье
С звездной высоты
И исполнятся желанья,
Планы и мечты.
Пусть нежданная удача
Взбудоражит кровь.
И конечно, много значат
Дружба и любовь!
Хочется сказать - тяжелый был год. Но неправда ведь. Судьбу только дразнить.
И тем не менее.
Много хороших людей потеряли. И не только из числа тех, о которых пишут в газетах.
В записной книжке остались, то есть, номера телефонов, по которым некому уже позвонить, а стирать рука не поднимается.
Несколько проектов, включая хорошие, накрылось медным шлемом Дон Кихота, отчасти по нашей дурости, а от части - даже и не по нашей.
Хорошее, впрочем, тоже случалось.
Но год этот почти уже кончился, дела, хоть и не все, но сделаны, сметы новых проектов написаны и отправлены жадным богатым людям, и, если мы все будем живы, мы еще повеселим провинциальных дурочек. В широком смысле слова.
Из подарков осталось только котам когтеточку купить. Они старую свою порвали в хлам. Я им обещал. Себе только не купил ничего. Ну да ладно. Все у меня есть.
Друзья. Главное - берегите себя. Пусть следующий год будет лучше этого, не очень, все-таки, чего уж там, хорошего. Удачи нам всем, и золота "Спартаку".
С наступающим.
И тем не менее.
Много хороших людей потеряли. И не только из числа тех, о которых пишут в газетах.
В записной книжке остались, то есть, номера телефонов, по которым некому уже позвонить, а стирать рука не поднимается.
Несколько проектов, включая хорошие, накрылось медным шлемом Дон Кихота, отчасти по нашей дурости, а от части - даже и не по нашей.
Хорошее, впрочем, тоже случалось.
Но год этот почти уже кончился, дела, хоть и не все, но сделаны, сметы новых проектов написаны и отправлены жадным богатым людям, и, если мы все будем живы, мы еще повеселим провинциальных дурочек. В широком смысле слова.
Из подарков осталось только котам когтеточку купить. Они старую свою порвали в хлам. Я им обещал. Себе только не купил ничего. Ну да ладно. Все у меня есть.
Друзья. Главное - берегите себя. Пусть следующий год будет лучше этого, не очень, все-таки, чего уж там, хорошего. Удачи нам всем, и золота "Спартаку".
С наступающим.
Вот тут:
http://motveyka.livejournal.com/55232.h tml
совершенно бесплатно отдают в хорошие руки овчарку двух лет, мужчину, здорового и с ветпаспортом. Нашли на днях добрые люди, но у себя оставить не могут.
А вы зато можете сделать доброе дело.
http://motveyka.livejournal.com/55232.h
совершенно бесплатно отдают в хорошие руки овчарку двух лет, мужчину, здорового и с ветпаспортом. Нашли на днях добрые люди, но у себя оставить не могут.
А вы зато можете сделать доброе дело.
В конце шестнадцатого века знатный литовский вельможа Николай-Христофор Радивил (Радзивил) Сиротка совершил по обету паломничество в Святую землю, о чем оставил довольно интересные записки.
Но один в них эпизод - просто модельный для всех последующих страшилок про мумии, да и написан, к тому же, по всем законам жанра. Извините за длинную цитату, но красиво.
И сие приложити возомнилося мне, о чем сами плаватели на мори сущии искусили, что в котором либо карабле обретается мумия – или великого опасения, или совершенныя погибели не уйдет. Чесого же ради прилежно наказуют тех, которые в карабль всякое имение носят, чтобы мумии с собою не брали, прилагая тую вину, что мумия есть тело языческое, в котором болваны купно с ними погребают, а понеже бессуменно есть, яко души их суть в области и хранении диаволи, такожде и телеса их, где бы токмо их кто вез, или проводил. Егда есмь в Каире спустился ко гробом в пещеры, где такие телеса лежат, купил и взял есмь двоих: мужа и жену <…>; и так со всем, как обвити были, всякое на-трое разложив, велел их вложити в влагалище, и тех всех было великих и долгих шесть, а седьмое с болваны. Но егда сице еще на суше от карабелников слышах, советовал есмь со многими купцы: аще сие по истине тако бывает, что мне делать присудять? Тогда некоторые такожде, яко и карабелники, бытии чаяли; иные же пак рекли, яко ложь есть, глаголющие, яко они сами многажды мумию через море во Италию возять и здраво проезжают. Чесого ради умыслил есмь с собою те телеса взятии, дабы мог то во Европе показати, яко их тамо обретают, занеже в целости никогда видел есмь, дабы к нам привезено. Не сказав ничтоже самому карабелнику, велел есмь с ыными вещми моими и оные влагалища в карабль внести: в чем абие едва не впал в великое опааство. Убо когда пришли турки во Александрии осматривать вещи мои, дабы пошлина от них плачена была, и имели с собою жидовина, который писарь и толмачь был от них; и понеже христианом понеколику приятен был и щадил (яко той, чрез котораго дела и купли христианские шли, откуду имел прибыль и некий всегда подарок), тогда, увидев мумию, абие повелел затворить и обвязати коробии вревми; туркам же, которых мы потчивали вином, сказал, что несть ничего в тех коробках, токмо черепашныи скорлупы, каковы близ моря собирают. Которому турки поверили, аки тому, что от них исправлял дело, сверх того, не хотелося им изъити из чертога от вина, где их потчивал есмь. Вина тому, чесо турки возбраняют, есть сия, что <…> мнят, яко христиане те языческие телеса обавания ради вывозят, дабы посем турков и государства их ими вредити могли. Чего ради неудобно целую мумию вывести и купцы оттай по малым частям перевозити обыкли.
<… >
В первых оных тогда бурях морских никто из нас отнюд о мумию не вспамятовал. Но был со мной каплан, родом поляк, имянем Симон Белогорский <…> Тот тогда о той мумии никакой ведомости не имел, понеже, прежде приезду его во Александрию за три дни, мои все вещи были на карабли, а сам стоял есмь во граде, ветра ожидая. Но в первых оных бурях, когда молитвы свои священнические отправлял, великое имел досаждение от некоих двух злых искусителев, которые, куды токмо в карабли обернулся, везде за ним ходили. Сие услышавше от него, воздивилися есмы исперва, посем же, по обыкновению, и смеялися, претворившее в кощунство и чающее, яко такое привидение там, страха ради и морскаго смущения, ему находит. В другом же опастве паки, вящше пред нами жалобу творя, изъявлял, яко показуются ему двои люди, муж и жена, некий черные, в таком да таком одеянии, каковаго и слуги мои не видали, кроме двух, которыи со мною в пещерах Каирских были, и известно о том тому попу ничего не сказали, где уже и ужас нас объял. Убо по истине никтоже о тех телесах кроме двух слуг моих не ведал, которые, безо всякого сомневания, о сих никому не объявляли. Однакоже и в тое время еще мумия нам не пришла на память. Последиже, прибежав трепеща блед и смутився, рече, яко молитвы творити не можаше, для искусителев, безмерного от них ради страдания. Тогда впало мне на мысль, яко от тех телес воспринимает таковое смущение, и послал же абие к господину того карабля, чтобы испод карабелный велел отверстии, вины сей не изъясняя, понеже отай хотел воврещи оную мумию в море. Но господин карабля дал сицевой мне ответ, что для великих волн учинити того не смел, занеже в карабль тако вливалися, что все помокли, и рече: «Подождите мало и не спешитеся прежде времени на низ, абие бо вси на дне морском будем, егда потонем». Якоже и сами видели есмы, что отверзати карабль зело было опасно. З другие же страны поп он Симон в таком искушении зело печален бе и плакаше, чего ради, что б в таковом деле творити, промысло не ведехом. Показался тогда святой Герман, а уже и зоря утренняя возсияла, и тихо где стало, велел карабль отверстии, и хотя оною светлостью святого Германа были есмы безопаснейшие, однако же попа Симона враги преследовати не престали, велел есмь телеса те в море вергнути со всеми седми оными лукошками. По сем прибегши ко мне господин карабля, вопрошая, что есмь велел в море воверсти, не мумию ли? Чего аз не утаих перед ним, чего ради зело бысть ужасен, последиже рад был тому, и известно обнадежив, яко уже впредь таких болших вихров и морских злопогодий нам не надеятися. Якоже и тако бысть.
Но один в них эпизод - просто модельный для всех последующих страшилок про мумии, да и написан, к тому же, по всем законам жанра. Извините за длинную цитату, но красиво.
И сие приложити возомнилося мне, о чем сами плаватели на мори сущии искусили, что в котором либо карабле обретается мумия – или великого опасения, или совершенныя погибели не уйдет. Чесого же ради прилежно наказуют тех, которые в карабль всякое имение носят, чтобы мумии с собою не брали, прилагая тую вину, что мумия есть тело языческое, в котором болваны купно с ними погребают, а понеже бессуменно есть, яко души их суть в области и хранении диаволи, такожде и телеса их, где бы токмо их кто вез, или проводил. Егда есмь в Каире спустился ко гробом в пещеры, где такие телеса лежат, купил и взял есмь двоих: мужа и жену <…>; и так со всем, как обвити были, всякое на-трое разложив, велел их вложити в влагалище, и тех всех было великих и долгих шесть, а седьмое с болваны. Но егда сице еще на суше от карабелников слышах, советовал есмь со многими купцы: аще сие по истине тако бывает, что мне делать присудять? Тогда некоторые такожде, яко и карабелники, бытии чаяли; иные же пак рекли, яко ложь есть, глаголющие, яко они сами многажды мумию через море во Италию возять и здраво проезжают. Чесого ради умыслил есмь с собою те телеса взятии, дабы мог то во Европе показати, яко их тамо обретают, занеже в целости никогда видел есмь, дабы к нам привезено. Не сказав ничтоже самому карабелнику, велел есмь с ыными вещми моими и оные влагалища в карабль внести: в чем абие едва не впал в великое опааство. Убо когда пришли турки во Александрии осматривать вещи мои, дабы пошлина от них плачена была, и имели с собою жидовина, который писарь и толмачь был от них; и понеже христианом понеколику приятен был и щадил (яко той, чрез котораго дела и купли христианские шли, откуду имел прибыль и некий всегда подарок), тогда, увидев мумию, абие повелел затворить и обвязати коробии вревми; туркам же, которых мы потчивали вином, сказал, что несть ничего в тех коробках, токмо черепашныи скорлупы, каковы близ моря собирают. Которому турки поверили, аки тому, что от них исправлял дело, сверх того, не хотелося им изъити из чертога от вина, где их потчивал есмь. Вина тому, чесо турки возбраняют, есть сия, что <…> мнят, яко христиане те языческие телеса обавания ради вывозят, дабы посем турков и государства их ими вредити могли. Чего ради неудобно целую мумию вывести и купцы оттай по малым частям перевозити обыкли.
<… >
В первых оных тогда бурях морских никто из нас отнюд о мумию не вспамятовал. Но был со мной каплан, родом поляк, имянем Симон Белогорский <…> Тот тогда о той мумии никакой ведомости не имел, понеже, прежде приезду его во Александрию за три дни, мои все вещи были на карабли, а сам стоял есмь во граде, ветра ожидая. Но в первых оных бурях, когда молитвы свои священнические отправлял, великое имел досаждение от некоих двух злых искусителев, которые, куды токмо в карабли обернулся, везде за ним ходили. Сие услышавше от него, воздивилися есмы исперва, посем же, по обыкновению, и смеялися, претворившее в кощунство и чающее, яко такое привидение там, страха ради и морскаго смущения, ему находит. В другом же опастве паки, вящше пред нами жалобу творя, изъявлял, яко показуются ему двои люди, муж и жена, некий черные, в таком да таком одеянии, каковаго и слуги мои не видали, кроме двух, которыи со мною в пещерах Каирских были, и известно о том тому попу ничего не сказали, где уже и ужас нас объял. Убо по истине никтоже о тех телесах кроме двух слуг моих не ведал, которые, безо всякого сомневания, о сих никому не объявляли. Однакоже и в тое время еще мумия нам не пришла на память. Последиже, прибежав трепеща блед и смутився, рече, яко молитвы творити не можаше, для искусителев, безмерного от них ради страдания. Тогда впало мне на мысль, яко от тех телес воспринимает таковое смущение, и послал же абие к господину того карабля, чтобы испод карабелный велел отверстии, вины сей не изъясняя, понеже отай хотел воврещи оную мумию в море. Но господин карабля дал сицевой мне ответ, что для великих волн учинити того не смел, занеже в карабль тако вливалися, что все помокли, и рече: «Подождите мало и не спешитеся прежде времени на низ, абие бо вси на дне морском будем, егда потонем». Якоже и сами видели есмы, что отверзати карабль зело было опасно. З другие же страны поп он Симон в таком искушении зело печален бе и плакаше, чего ради, что б в таковом деле творити, промысло не ведехом. Показался тогда святой Герман, а уже и зоря утренняя возсияла, и тихо где стало, велел карабль отверстии, и хотя оною светлостью святого Германа были есмы безопаснейшие, однако же попа Симона враги преследовати не престали, велел есмь телеса те в море вергнути со всеми седми оными лукошками. По сем прибегши ко мне господин карабля, вопрошая, что есмь велел в море воверсти, не мумию ли? Чего аз не утаих перед ним, чего ради зело бысть ужасен, последиже рад был тому, и известно обнадежив, яко уже впредь таких болших вихров и морских злопогодий нам не надеятися. Якоже и тако бысть.
Прихожу вчера домой, у жены гости. Гость. Гостья.
- Это, - говорит жена, - девушка Настя (?) из Петербурга.
Ничо такая, кстати, Настя. Многим бы товарищам..., как прежде говорилось.
- Привет, - говорю я.
- Я из Петербурга, - говорит Настя.
- Бывает, - я миролюбиво так. Мол, не осуждаю. Не вина, мол, твоя, а беда.
- Часто бывают девушки из Петербурга? - взвизгивает гостья, неожиданно возмущенная.
- Ну, большой же город, - я просто как Барак Обама. Кандидат на Нобелевскую премию мира, мне кажется.
Но, дабы не мешать дамам общаться, иду к себе, терзать компьютер. Они на кухне, значит, сидят. Вино там красное, профитроли какие-то. Не знаю, как это все называется.
Через некоторое время выхожу покурить. Стою в углу, потягиваю, а Настя, значит, вещает:
- Ты знаешь, шестая симфония... Первые два часа после прослушивания я просто плачу. Просто сижу и рыдаю, представляешь?! Как девочка. Как маленькая хрупкая девочка!!!! Шестая... Это... Это... Но потом, потом! Мир как будто начинает сиять! Ты понимаешь? Он становится тонким, прозрачным, он...
И голос такой, поставленный, с правильными модуляциями.
(Очень похоже на то, как эпизодическая героиня в "Покровских воротах" стихи читала. Валерий Брюсов, если кто не в курсе, "Подражание Люксорию". Как корабль, что готов менять оснастку, то вздымать паруса, то плыть на веслах и так далее. Фалеков, блядь, гендекасиллаб).
Я фильтр от сигареты прокусил с губою вместе, чтоб не заржать, и не докурив, удалился восвояси.
Завод у них там что ли какой, чтобы людей делать. Не знаю даже.
(Для тех, кто не - "Вагнер в Мариинке" - это не к данному конкретному разговору; мы так с парнями, с легкой руки одного отставного сержанта израильской армии, все беседы питерских между собою называем.)
- Это, - говорит жена, - девушка Настя (?) из Петербурга.
Ничо такая, кстати, Настя. Многим бы товарищам..., как прежде говорилось.
- Привет, - говорю я.
- Я из Петербурга, - говорит Настя.
- Бывает, - я миролюбиво так. Мол, не осуждаю. Не вина, мол, твоя, а беда.
- Часто бывают девушки из Петербурга? - взвизгивает гостья, неожиданно возмущенная.
- Ну, большой же город, - я просто как Барак Обама. Кандидат на Нобелевскую премию мира, мне кажется.
Но, дабы не мешать дамам общаться, иду к себе, терзать компьютер. Они на кухне, значит, сидят. Вино там красное, профитроли какие-то. Не знаю, как это все называется.
Через некоторое время выхожу покурить. Стою в углу, потягиваю, а Настя, значит, вещает:
- Ты знаешь, шестая симфония... Первые два часа после прослушивания я просто плачу. Просто сижу и рыдаю, представляешь?! Как девочка. Как маленькая хрупкая девочка!!!! Шестая... Это... Это... Но потом, потом! Мир как будто начинает сиять! Ты понимаешь? Он становится тонким, прозрачным, он...
И голос такой, поставленный, с правильными модуляциями.
(Очень похоже на то, как эпизодическая героиня в "Покровских воротах" стихи читала. Валерий Брюсов, если кто не в курсе, "Подражание Люксорию". Как корабль, что готов менять оснастку, то вздымать паруса, то плыть на веслах и так далее. Фалеков, блядь, гендекасиллаб).
Я фильтр от сигареты прокусил с губою вместе, чтоб не заржать, и не докурив, удалился восвояси.
Завод у них там что ли какой, чтобы людей делать. Не знаю даже.
(Для тех, кто не - "Вагнер в Мариинке" - это не к данному конкретному разговору; мы так с парнями, с легкой руки одного отставного сержанта израильской армии, все беседы питерских между собою называем.)
Шел к дому дворами. Подошел человек. Оборванный, грязный и дурно пахнущий. Бухой к тому же.
- Дай, - говорит, - двести рублей.
И подумав: - Пожалуйста.
А такой, на ногах еле держится, и легче меня раза в два. Как минимум. Смотрю на него, смешно:
- А если не дам, обидишься?
- Нет, - сказал он неожиданно, - расстроюсь.
И, натурально, заплакал.
Дал ему полтос за представление, мелочи не было.
А у подъезда припаркована грязная "Газель". На капоте, по грязи пальцем, надпись: "Год тигра это мой год". И эмблема "Мерседеса" нарисована.
Удачи, брат, чо.
- Дай, - говорит, - двести рублей.
И подумав: - Пожалуйста.
А такой, на ногах еле держится, и легче меня раза в два. Как минимум. Смотрю на него, смешно:
- А если не дам, обидишься?
- Нет, - сказал он неожиданно, - расстроюсь.
И, натурально, заплакал.
Дал ему полтос за представление, мелочи не было.
А у подъезда припаркована грязная "Газель". На капоте, по грязи пальцем, надпись: "Год тигра это мой год". И эмблема "Мерседеса" нарисована.
Удачи, брат, чо.
Люди делятся, мне кажется, на две категории, это очень избитый заход, даже средней руки корейский акын…
Тем более, не все люди делятся. Некоторые делятся, а некоторые так. Некоторые жадные.
Не важно. Короче.
Люди делятся на тех, кто умеет разговаривать с кошками, и всех прочих.
Разговаривать с кошками – то еще удовольствие. Кот не рассказывает, наверное, сотой доли из того, что знает. Да и врет, скорее всего. Смотришь так на него, и понимаешь – врет. Но интересно врет, что делать.
Он здесь, кстати, проездом. Смотришь так на него – лежит на диване, так, как будто прирос, и хвост корнем ушел в подушки. Так, как будто он здесь навечно. Издающий странные звуки обелиск. Но это пока смотришь. Отвернешься – а у него уже чемоданчики такие маленькие собраны с неведомым барахлом, и он так к остановке неспешно. Оглядываясь так.
Где живет? Куда отправляется? Живет ли вообще хоть где-нибудь?
А пока не отъехал – шпион, соглядатай. Вынимает, когда ты уходишь, из тайника передатчик, и давай нездешней морзянкой отбивать реляции. Кому, зачем, - это как раз из разряда вещей, про которые кошки не рассказывают.
Но пока он на тебя смотрит – как-то так стараешься поприличней, что ли, себя вести. Как-то так.
Хотя, если подумать.
Есть ведь еще и третья категория – люди, которые сами (как) кошки. Девочки, обычно, у которых из талантов – царапаться. Во всех смыслах.
Они, кстати, кошек-то не любят, как правило. Но это понятно. Кошки вообще друг друга не любят.
Тем более, не все люди делятся. Некоторые делятся, а некоторые так. Некоторые жадные.
Не важно. Короче.
Люди делятся на тех, кто умеет разговаривать с кошками, и всех прочих.
Разговаривать с кошками – то еще удовольствие. Кот не рассказывает, наверное, сотой доли из того, что знает. Да и врет, скорее всего. Смотришь так на него, и понимаешь – врет. Но интересно врет, что делать.
Он здесь, кстати, проездом. Смотришь так на него – лежит на диване, так, как будто прирос, и хвост корнем ушел в подушки. Так, как будто он здесь навечно. Издающий странные звуки обелиск. Но это пока смотришь. Отвернешься – а у него уже чемоданчики такие маленькие собраны с неведомым барахлом, и он так к остановке неспешно. Оглядываясь так.
Где живет? Куда отправляется? Живет ли вообще хоть где-нибудь?
А пока не отъехал – шпион, соглядатай. Вынимает, когда ты уходишь, из тайника передатчик, и давай нездешней морзянкой отбивать реляции. Кому, зачем, - это как раз из разряда вещей, про которые кошки не рассказывают.
Но пока он на тебя смотрит – как-то так стараешься поприличней, что ли, себя вести. Как-то так.
Хотя, если подумать.
Есть ведь еще и третья категория – люди, которые сами (как) кошки. Девочки, обычно, у которых из талантов – царапаться. Во всех смыслах.
Они, кстати, кошек-то не любят, как правило. Но это понятно. Кошки вообще друг друга не любят.





